* 29 апреля 2012 г. ст.ст.,

  воскресенье воскресенье 5-е по Пасхе

  (посвященное беседе Христа с самарянкой).

  литургические чтения: Деян.11:19-26,29-30; Ин.4:5-42.

> В сегодняшнем чтении Деяний апостольских есть слово, которое, наверное, в те дни исполнило глубокой радости учеников Спасителя и которое должно было бы и сейчас наполнять наши сердца трепетом, радостью и благодарностью. В те дни в городе Антиохии учеников Спасителя впервые назвали «христианами»: они - Христовы, они принадлежат Христу со всей Его славой и со всем ужасом Его земного /крестного пути/.

> Одни называли их христианами с ненавистью, // видели во Христе лжепророка, который попирал всё святое, который Себя называл Богом и этим произносил предельное кощунство. /Он - лжепророк, который собрал вокруг Себя учеников, а те дальше проносили лжеучение (как/ <думали их противники)> Иисуса из Назарета. Язычники восставали против христиан ненавистью, потому что те попирали все ценности, в которые язычники верили, отрекались от их богов, отказывались признать в лице римского императора полубога, которому должно поклониться, утверждали, по слову Христову, что надо отдавать кесарю то, что ему принадлежит, а Богу — то, что принадлежит Богу; и утверждали притом, что Богу принадлежит весь человек, без остатка, потому что он — образ Божий, живая икона.

> А некоторые с благоговением, с радостью называли их христианами: учениками Христа, которые им возвестили спасение, вывели их из отчаяния, указали им путь чистоты, света, радости, святости. И как радовались, верно, и Христовы ученики, что они названы Его именем. Так радуется невеста, что она получила имя любимого человека, называется его именем, стала с ним так едина, что она и он обозначаются одним, святым, любимым словом... /Церковная песнь называет Христа/ «Женихом Церковным». Бог в Ветхом и Новом Завете определяет Себя как Жениха твари, которую Он создал и которой Он Себя отдает: отдает без остатка, всей любовью, всей жизнью, всей смертью - всем.

> Это имя принадлежит и нам. Как /мы должны бы/ дорожить им, как свято мы должны бы хранить это свое прозвище: «христиане», «христовы», братья Ему и сёстры, родные Ему, свои. И как должны были бы мы из глубины этой радости, из глубины благоговения, из глубины трепетной любви жить так, чтобы /Христос/ был прославлен, чтобы Ему поклонялись благоговением и любовью, чтобы за Ним следовали толпы людей, нашедших в Нём свое спасение, смысл своей жизни, новую жизнь, и земную, и вечную.

> Как страшно думать, что /и теперь, как в древности, слова апостола Павла о том, что/ имя Христово порочится /из-за нас, могут и к нам относиться/. И как должны бы мы прислушиваться к словам того же Апостола //: прославляйте Бога и в душах, и в телах ваших, всем, что вы делаете, - горением духа перед Богом, духа такого же чистого, как пламя огня; чистотою сердца, чистотою ума, правотой жизни и воли, и каждым делом - всем... И тогда мы исполним Христов завет о том, что пришло время, когда не место определяет поклонение Богу, /а/ истинные почитатели Отца, поклоняющиеся Ему подлинно, поклоняются Ему в духе и истине, всей правдой внутренней и внешней жизни, - такой жизнью, которая делала бы нас уже на земле гражданами жизни вечной, в которых сияет Дух Божий. Аминь.

      [ митр. Сурожский Антоний. 
Проповедь 16 мая 1982 года. 
(Есть 2 версии этого текста: 
(а) web.me.com/masarchive/texts/2004-00-00-1-R-R-K-EM05-009WorksPublishedInAlpha&Omega.pdf
» web.me.com/masarchive/texts/2000-07-00-1-R-R-K-EM01-011.html 
(б) mitras.ru/archive/080524.htm ]

* 22 апреля 2012 г. ст.ст.,

  воскресенье 4-е по Пасхе - посвященное расслабленному.

  литургические чтения: Деян.9:32-42; Ин.5:1-15.

> О РАССЛАБЛЕННОМ

> В третье воскресенье после Пасхи^/*/ читается в церкви отрывок из Евангелия от Иоанна, в котором рассказано об исцелении Христом расслабленного.

> "Был праздник, — пишет евангелист Иоанн, — и пришел Иисус во Иерусалим. Есть же в Иерусалиме у Овечьих ворот купальня, называемая по-еврейски Вифезда, при которой было пять крытых ходов. В них лежало множество больных, слепых, хромых, иссохших, ожидающих движения воды. Ибо Ангел Господень по временам сходил в купальню и возмущал воду, и кто первый входил в нее по возмущении воды, тот выздоравливал, какою бы ни был одержим болезнью. Тут был человек, находившийся в болезни тридцать восемь лет. Иисус, увидев его лежащего и узнав, что он лежит уже долгое время, говорит ему: хочешь ли быть здоров? Больной отвечал Ему: так, Господи, но не имею человека, который опустил бы меня в купальню, когда возмутится вода; когда же я прихожу, другой уже сходит прежде меня. Иисус говорит ему: встань, возьми постель твою и ходи. И он тотчас выздоровел, взял постель свою и пошел..."

> Вот евангельский рассказ. И многие, прослушав его, скажут, должно быть: опять чудеса, опять невероятное, не имеющее и не могущее иметь ничего общего с нашей жизнью, интересами, нуждами, запросами... Но вслушаемся, вдумаемся: Евангелие так по-детски просто, и евангельские рассказы так кратки, что современный человек легко обманывается этой краткостью и простотою. Ему всё кажется, что истина о нём и о его жизни должна быть сложной и громоздкой, потому что сам он сложен. Но, может быть, нестареющая сила Евангелия именно в том, что оно сводит всё к самому главному, первичному, основному — добро и зло, тьма и свет, человек и Бог, жизнь и смерть. А ведь если подумать сосредоточенно, глубоко, и не только умом, а всем существом, то в конце концов речь всегда идет о главном. Ибо вся сложность жизни упирается в простоту вечных вопросов: добро и зло, жизнь и смерть, Бог и человек.

> Так что же в этом рассказе вечно, непреходяще? В центре его так очевидно стоят слова расслабленного, обращенные ко Христу: "Не имею человека". Это поистине вопль того, кто на опыте познал страшную силу человеческого эгоизма. Каждый за себя. Каждый о себе. Вот все они — всё это великое множество слепых, больных, иссохших, и все они "чают движения воды", то есть ждут помощи, участия, исцеления, утешения. Но... каждый ждет помощи себе и для себя. И когда возмущается вода, всякий бросается вперед, забывая о других...

> В евангельской перспективе купальня эта — конечно, образ мира, образ общества человеческого, символ самого строя человеческого сознания. О, конечно, в мире можно найти много примеров преодоления эгоизма, примеров доброты и самопожертвования. Но даже когда по видимости человек преодолевает свой эгоизм, он всё равно остается пленником себя и своего. Если не своя персона, то семья: и для своей семьи, для своих — своя рубашка ближе к телу. Если не семья, то свой народ. Если не свой народ, то свой класс, своя партия. Свое, обязательно свое! И это свое — противополагается чужому, а, следовательно, чуждому и враждебному. Но так, скажут, устроен мир, и ничего не поделаешь. Так неужели же, отвечу я,  — это и есть последняя, объективная, научная правда о человеке и человечестве? Неужели, в последнем счете, всё в мире построено на личном или коллективном эгоизме и всё им живет? Капитализм, говорят нам, есть зло, потому что он — эгоизм. И вот его надо сокрушить во имя, скажем, коммунизма. Но коммунизм только и делает, что провозглашает свое: свое мировоззрение, свой класс, партию и так далее, то есть свое и себя против не-своего, другого... И нет, нет выхода из этого порочного круга. И вот, незаметно для себя, мы перестали задыхаться в этом мире, насквозь пропитанном всепоглощающим эгоизмом. Кровь, ненависть, страх, в лучшем случае — равнодушие. Когда-то, в двадцатых годах <XX> века, молодой человек, почти мальчик, покончил самоубийством, оставив такую записку: "Я не хочу жить в мире, в котором все жулят..." Он задохнулся, не выдержал. А нас постепенно измором берет эта привычка, и ужас эгоизма мы перестаем ощущать как ужас...

> Об этом — евангельский рассказ о расслабленном. И все эти больные, немощные, иссохшие  — все они больны в первую очередь неисцелимым эгоизмом, который и приводит человека к воплю: "Человека не имею!" Нет человека! И это значит, что человек начинается там, где преодолен эгоизм, это значит, что человек — это, прежде всего лицо, обращенное к другому человеку, это глаза, с участием и любовью всматривающиеся в глаза другого человека. Это любовь, сострадание и помощь.

> Дальше Евангелие говорит: этот новый, подлинный человек явлен, пришел к нам во Христе. В Нём к одинокому и исстрадавшемуся человеку приходит не чужой, а свой; приходит, чтобы его страдание воспринять как Свое, его жизнь как Свою, и чтобы помочь и исцелить. "Хочешь ли быть здоровым?" Это вопрос не того, кто хочет что-то навязать, в чём-то убедить или же подчинить себе. Это вопрос подлинной любви, и потому  — подлинного участия. Религия, увы, тоже может стать эгоизмом, быть занятой только собой, своими. Но важно понять, что такая религия, сколь бы она ни прикрывалась христианством, по-настоящему — не христианство... Ибо всё христианство  — в прорыве сквозь страшную твердыню эгоизма, в прорыве к той любви, которую, по словам апостола Павла, "излил Бог в наши сердца". Это его новая, вечная заповедь. Это то, о чём всё Евангелие, вся наша вера...

      [ протопр. Александр Шмеман. 
Из сб. Воскресные беседы // М.: "Паломник", 2002. 
messia.ru/r2/2/139a.htm
(подчеркивание сделано редактором рассылки) ]

-------------------------------------------------------------------------
/*/ 3-е воскресенье после Пасхе принято называть "четвертым по Пасхе".

> Вера и религиозное чувство

> В современном благочестии причину выпадения единства нужно искать в постепенном растворении веры в том, что лучше всего определить как «религиозное чувство». Многим утверждение это покажется странным, даже бессмысленным, настолько в наши дни понятия эти стали равнозначными, тождественными. Для христианства, однако, в христианском опыте и понимании веры разница между ними поистине огромная. Вера есть всегда и прежде всего встреча с Другим, обращение к Другому, принятие Его как «пути, истины и жизни», любовь к Нему и желание всецелого единства с Ним — так что «...уже не я живу, но живет во мне Христос» (Гал.2,20). И потому, что вера всегда обращена на Другого, она есть выход человека за пределы своего «Я», коренное изменение взаимоотношений его прежде всего с самим собой. Между тем как «религиозное чувство», в наши дни снова доминирующее в религии, тем-то и отлично от веры, что живет и питается оно самим собою, то есть тем удовлетворением, которое оно дает и которое, в конечном итоге, подчинено личным вкусам и переживаниям, субъективным и индивидуальным «духовным нуждам».

> Вера, в ту меру, в какую она подлинная вера, не может не быть внутренней борьбой: «Верую, Господи, помоги моему неверию...» Религиозное чувство, напротив, потому и «удовлетворяет», что оно пассивно, и если на что и направлено, то больше всего на помощь и утешение в житейских невзгодах. Вера, хотя субъектом ее всегда является личность, никогда не индивидуалистична, ибо обращена к тому, что раскрывается ей как абсолютная Истина, по самой природе своей не могущая быть индивидуальной. Поэтому вера неизменно требует исповедания, выражения, привлечения и обращения к себе других. Религиозное чувство, напротив, предельно индивидуалистично, ощущает себя как невыразимое и ежится от всякой попытки выражения и осмысления, как от ненужного и вредного «умствования», рискующего разрушить «простую веру». Вера непременно жаждет целостности просвещения собою, подчинения себе и разума, и воли, и всей жизни. Религиозное чувство, напротив, легко принимает разрыв между религией и жизнью и благополучно уживается с идеями, убеждениями, иногда целым мировоззрением, не только чуждыми христианству, но зачастую открыто ему противоречащими.

> Так вот, именно «религиозное чувство», а не вера в изначальном христианском восприятии этого слова, доминирует, если не безраздельно царит в современной православной «церковности». Этой постепенно совершившейся подмены им веры обычно не замечают, потому что извне, на поверхности церковной жизни оно чаще всего выявляет себя как самый что ни на есть стопроцентный оплот подлинной «церковности» и «истинного православия». В православном его варианте оно и впрямь выражается преимущественно в утробной привязанности к обрядам, обычаям, традициям, ко всем внешним формам церковной жизни. И вот, благодаря этой внешней «церковности» религиозного чувства, столь многие не понимают, что консерватизм, действительно присущий ему, есть на деле псевдоконсерватизм, глубоко чуждый, можно даже сказать, враждебный изначальному христианскому преданию. Это — консерватизм формы, но не только без отнесения ее к ее содержанию, то есть к вере, в ней воплощенной, ею раскрываемой и даруемой, но и фактически отрицающий само наличие такого содержания. Если религиозное чувство столь «консервативно», столь привержено к форме, что любое, даже самое незначительное изменение этой последней тревожит и раздражает, то это потому, что именно формой, «формой в себе», ее неизменностью, священностью, красотой оно и заворожено и «питается», в ней находит то удовлетворение, в искании которого сама его сущность. И потому еще больше тревожит и раздражает его всякая попытка осмысления формы, искания в ней воплощенной, ею являемой истины — тут, и вполне справедливо, чует религиозное чувство смертельную для себя опасность, нависший над собою суд веры.

> Действительно, новизна, абсолютная и вечная новизна христианства — только в вере, только в Истине, которая верою удостоверяется и претворяется в спасение и жизнь. Поэтому без отнесения своего к вере, без постоянного «опознания» самих себя как воплощения и исполнения веры, никакие «формы» в христианстве не действительны, больше того, сами становятся идолами и идолопоклонством, ибо делаются нарушением того поклонения Богу «в Духе и Истине», что заповедано и даровано нам Христом. Христианство, это не трудно показать, не создало никаких новых форм, оно восприняло и унаследовало «старые» формы, извечно присущие человеческой религии и жизни. В том, однако, вся вечная новизна его, что древние формы оно не только наполнило новым содержанием, новым смыслом, но поистине претворило и вечно претворяет в само явление, в сам дар Истины, в причастие ей как новой жизни. Но претворение это, повторяю, совершается только верою. «Дух животворит, плоть не пользует нимало». Только вере, потому что она от Духа и знает Истину, дана сила животворить плоть формы, претворять ее «во единого Духа причастие».

> Но этого претворения как раз и не знает, ибо прежде всего не хочет, религиозное чувство. Не знает, не хочет потому, что в самой сущности своей оно агностично, обращено не к Истине, питается и живет не верой как знанием и обладанием Истиной, как жизнью жизни, а самим собою, своим самоуслаждением и самодовлеемостью. Об этом лучше всего свидетельствует поразительное равнодушие к содержанию веры, полное отсутствие интереса к тому, во что верит вера, у подавляющего большинства людей, называющих себя верующими и вполне искренне приверженных Церкви. Лучезарное откровение Троичного Бога, триединства Божественной жизни, тайны Богочеловсчества Христова, соединения в Нём — «непреложного, неизменного, неслиянного, неразлучного» — Бога и человека, снисшествие в мир Духа Святого и в Нём — «иного жития, вечного начала», — всё то, чем буквально жила ранняя Церковь, чему радовалась как «победе, победившей мир», и что было в ней потому предметом напряженного осмысливания и страстных споров, — всё это современному «религиозному» человеку не интересно. И это не от греховной лености, не от слабости. Содержание веры, Истина, на которую она направлена, не интересны ему потому, что они не нужны самой его «религиозности», тому религиозному чувству, которое постепенно заменило собою, растворило в себе веру.

> Но тогда о каком единстве веры может идти речь, что может само это понятие, столь важное, столь центральное в ранней Церкви и в ее восприятии предания, означать, какому опыту соответствовать? Если ни богословие в его казенной, рационализмом и юридизмом пропитанной форме, ни благочестие, в его редукции к до конца индивидуализированному религиозному чувству, единством не заняты, ибо оно выпало из поля их внимания и интереса, то каково же содержание этого понятия, больше чем когда бы то ни было остающегося одним из главных полюсов, главных двигателей христианства?

> Действительно, о христианском единстве, о единстве Церкви, в наши дни говорят не меньше, а по всей вероятности, неизмеримо больше, чем прежде. Но вот в том-то всё и дело, в том, я не побоюсь сказать, еретический соблазн наших дней, что единство это другое, не то, что составляло сердцевину и главную радость, само содержание христианской жизни с первого дня существования Церкви, что почти незаметно для религиозного сознания в нём совершалась подмена единства, которая в наши дни всё очевиднее раскрывается как измена.

> Суть же этой подмены в том, что вместо того, чтобы Церковь принимать, осознавать и переживать как одновременно и источник и дар нового, всегда нового, ибо из мира не выводимого и к нему не сводимого единства, ее саму стали воспринимать как выражение, форму и «санкцию» уже существующего — земного, «природного» единства. Или по-другому: Церковь, как единство свыше, подменили Церковью, как единством снизу. Когда же в служении этому единству снизу, единству плоти и крови, в его выражении и охранении стали полагать главное, если не единственное призвание и назначение Церкви, подмена стала изменой.

> Я убежден, что именно в наши дни, и именно потому, что наша эпоха, как никакая другая, буквально одержима культом и пафосом «единства», подмена эта особенно опасна, грозит стать изменой, ересью в полном смысле этих слов, хотя этого-то как раз и не видит большинство верующих «церковных» людей. Не видят же потому, что никакого опыта единства не имеют и не знают, и, следовательно, не хотят, ибо хотеть можно только того, что, хотя бы отчасти — «как бы сквозь тусклое стекло, гадательно» — ощутила, познала, полюбила душа и уже не может забыть... Но вот не зная, не помня, хотят и ищут «единства снизу», на него переносят неутолимую в человеке жажду единства. И не понимают, что вне дарованного нам Христом единства свыше и всякое единство снизу не только внутренне обессмысливается и обесценивается, но и неизбежно становится идолом, и, как это ни звучит страшно, саму религию, само христианство тянет назад — в идолопоклонство...

> Поэтому нет сейчас у Церкви, и в первую очередь у православного богословия, задачи более насущной и спешной, чем прояснение опыта и знания единства свыше, то есть самой сущности Церкви, отличающей ее от всего в «мире сем», но потому и являющей ее как спасение мира и человека.

      [ протопр. Александр Шмеман. 
shmeman.ru/modules/myarticles/article_storyid_119.html ]

* 16 апреля 2012 г. ст.ст., воскресенье 3-ье по Пасхе.

  {память свв. мироносиц; праведных Иосифа Аримафейского и Никодима}

  литургические чтения: Деян.6:1-7; Мк.15:43-6:8.

О Тебе, распятом и погребенном Владыке, / Ангел возвестил женщинам и возгласил: / "Придите, посмотрите, где лежал Господь; / ибо Он, по слову Своему, воскрес как Всемогущий!" / Потому мы поклоняемся Тебе, Единому Бессмертному: / Податель жизни Христе, помилуй нас!

Крестом Своим Ты упразднил
постигшее нас через древо проклятие,
погребением Своим могущество смерти умертвил
и воскресением Своим род человеческий просветил.
Потому мы к Тебе взываем:
"Благодетель Христе Боже наш, слава Тебе!"

Отворились пред Тобою, Господи, / в страхе врата смерти,
а привратники ада, Тебя увидев, ужаснулись;
ибо Ты врата медные сокрушил, / и засовы железные разбил,
и вывел нас из тьмы и тени смертной, / и узы наши разорвал.

Спасительную песнь воспевая, / едиными устами возгласим:
"Придите все, в доме Господнем / припадем, обращаясь к Нему:
"На Древе Распятый, из мертвых Воскресший / и Пребывающий в недрах Отца,
будь милостив ко грехам нашим!"

Мироносицы ранним утром, / ароматы взяв, гроба Господня достигли,
и то, чего не ожидали, обретя,
рассуждали с благоговением о камне отваленном,
и одна к другой обращались:
"Где печати гроба? / Где Пилатова стража и строгая охрана?"
Явился же вестник недоумевавшим женщинам, –
блистающий Ангел, говорящий им:
"Что вы с рыданиями ищете Живого / и оживотворившего человеческий род?
Восстал Христос, Бог наш, из мертвых, как всесильный,
подавая всем нам нетление и жизнь,
просвещение и великую милость!"

Что вы миро, ученицы, / слезами разбавляете?
Камень отвален, гроб пуст!
Видите тление, попранное жизнью, / печати о том свидетельствующие явственно,
тяжким сном объятую стражу непокорных?
Смертное спасено плотию Божией, ад рыдает!
Поспешив, с радостью возгласите Апостолам:
"Умертвивший смерть Христос, перворожденный из мертвых,
вас предваряет в Галилее!"

Мироносицы, явившись на рассвете, / и гроба Твоего с поспешностью достигнув,
искали Тебя, Христе, / чтобы миром помазать пречистое тело Твое.
И, речи Ангела услышав, / о радостных знамениях Апостолам возглашали,
что воскрес Начальник спасения нашего, пленивший смерть,
и миру дарующий жизнь вечную и великую милость.

Благородный Иосиф, / с древа сняв пречистое тело Твое,
чистым полотном обвив и помазав благовониями,
в гробнице новой положил.
Но в третий день воскрес Ты, Господи, / даруя миру великую милость.

Мироносицам представ у гробницы, Ангел восклицал:
"Миро приличествует мертвым,
Христос же явился тлению неподвластным;
лучше возгласите: Воскрес Господь,
дарующий миру великую милость!"

Миро для погребения Твоего неся,
женщины тайно явились ко гробу на рассвете,
произвола иудеев опасаясь
и предвидя, что там стоят на страже воины;
однако мужество победило немощь естества,
ибо нрав сострадательный угоден Богу.
И вот, они взывали, как и подобало:
"Восстань, Господи, помоги нам
и избавь нас ради имени Твоего!"

      [ Из православного богослужения.
        Перевод о. Амвросия (Тимрота), с изменениями.
        azbyka.ru/bogosluzhenie/triod_tsvetnaya/zvet14v.shtml;
        azbyka.ru/bogosluzhenie/triod_tsvetnaya/zvet14u.shtml ]

Дорогие читатели!
В этой рассылке я редко затрагиваю злободневные темы. Но сегодня как раз такой случай. В связи с этим предупреждение: второй из предлагаемых здесь текстов может задеть религиозные чувства кого-то из прихожан Русской Православной Церкви Московского Патриархата.

> <...> В огромной церкви шла великолепная служба с красивой музыкой и роскошными облачениями, на ней присутствовали тысячи людей, которые с трудом могли разместиться в этом огромном здании. Где-то через десять минут после начала службы в церковь внезапно ворвались люди, которые ранили одного из присутствовавших, не хотевшего их пускать, и стали бегать по церкви, выкрикивая лозунги. Это была группа протеста, знаменитая на всю страну своим скандальным поведением (причем их программа не имела прямого отношения к этой церкви или кому-то из участников богослужения).

> Протестующие стали перед алтарем, прокричали свои лозунги, помахали своими плакатами, а затем остановились.

> Они явно не знали, что им делать дальше, когда они уже зашли достаточно далеко. Но и другие люди в церкви также не знали, что надо делать. Люди, отвечавшие за порядок, были испуганы случившимся и не понимали, как себя вести. Никому не хотелось устраивать сцены (быть может, кроме участников группы протеста, которые могли бы выкрикивать свои лозунги, когда их ведут в полицию). Ход службы был нарушен. Силовые методы, необходимые для того, чтобы остановить ворвавшихся, только ухудшили бы общее положение. Пока все мы недоумевали, чем всё это кончится, один из старых служителей церкви подошел к протестующим и тихо поговорил с ними. Затем он подошел к предстоятелю на богослужении и тоже обменялся с ним несколькими словами. После этого предстоятель объявил собравшимся, что наши «нежданные гости» согласны мирно покинуть помещение, после того как им дадут три минуты на то, чтобы изложить свои требования.

> Как это всё получилось? Меня удивляло поведение человека, который подошел к протестующим. Я бы на его месте совершенно не знал, что им сказать. Я бы испугался, не зная, что они сделают со мной, когда я к ним подойду, и опасался бы усугубить ситуацию своими словами и действиями. Как я узнал позже, он сказал им примерно следующее: вы уже выразили свой протест, и, если дело будет продолжаться в том же духе, вы скорее начнете не укреплять свое влияние, но его терять. Но что дало ему силу сделать всё это так спокойно?

> И здесь я вспомнил, как много лет назад видел этого человека на улицах большого города. Он, в одежде священника, остановился и мирно присел на бордюр тротуара, чтобы поговорить с группой мужчин, пьющих денатурат.

> Это выглядело совершенно естественно, и эти люди так это и воспринимали. Он шел, чтобы проповедовать на службе, но, казалось, совершенно не спешил. Было видно, что подобные разговоры происходят довольно часто. Его долгий опыт научил его спокойно и мудро разговаривать с людьми, которых большинство других просто боится. И когда через пятнадцать лет после этого он столкнулся с тем происшествием в церкви, о котором мы говорили, у него уже вполне сформировались привычки веры, надежды, любви и отваги. И в нужный момент ему не понадобилось время для размышлений – здесь сработала вторая природа. Он действительно знал, что и как нужно сделать. Этот человек многому меня научил, но этот случай особенно крепко врезался в мою память. Его имя – Роуэн Уильямc.

      [ Том Николас Райт. (Переводчик Михаил Завалов)
        Из кн. "Бог Есть. Что Дальше?" (8) ]

* * *

> Знакома ли нам ситуация, когда человек подвергается искушениям и скорбям? Конечно, знакома.

> Разные люди по-разному на это реагируют. Один говорит: не знаю, за что это мне, я ни при чём, это всё они (люди, бесы, обстоятельства, Госдеп). Другой говорит: "Достойное по делам моим принимаю, сам во всём виноват". Результаты этих двух основных реакций на искушения известны из Евангелия. Один вариант ведет в преисподнюю, другой в Царство Небесное. Две тысячи лет Церковь Христова учит своих чад подражать разбойнику благоразумному. Если бы Церковь стала вдруг учить пути левого разбойника, это бы означало, что из Христовой она стала какой-то другой.

> Похоже, что именно такое перерождение, доселе скрытое, мы явно видим в <Московской> патриархии в эти дни. Пришли искушения к самой высшей иерархии. Надо сказать, что они не с неба упали, а были ею честно заработаны многолетними трудами. Жили себе иерархи РПЦ МП, не тужили, ни в чем себе не отказывали, не особо заботились, что о них люди думают и как лучше себя вести в достаточно прозрачном информационном обществе. Наломали дров порядком, засветились в различных скандалах. А когда увидели естественную и прогнозируемую негативную реакцию общества, то возопили: "Враги, враги! Гонения!"

> Церковь признаёт гонениями только те гонения, которые за Христа. Если нас гонят за наши собственные грешки – это не гонения, а разборки. Такими "гонениями" гонят коммерсанта конкуренты или любого бандита соперники из соседней банды.

> Но даже если бы это были гонения настоящие, за веру, не должно ли было сказать: "Достойное по делам нашим восприемлем"?

> Почему, когда это касается других, мы готовы их так учить, а когда коснулось нас, начинаем петь про вихри враждебные, которые веют над нами?

> Кое-кто на самом верху Московской патриархии сильно опростоволосился, и теперь, значит, вся Церковь Поместная должна идти на какие-то "молитвенные стояния", защищаясь от искушений, от которых ей надо защищаться церковным судом (если бы он в патриархии не был фикцией) над проштрафившимися иерархами. Теперь мы должны изображать из себя бедных и гонимых, терпящих обиды и поношения, пока наш Патриарх даже не в силах элементарно отказаться от этой квартиры <...>, так опорочившей его "доброе имя".

> Как можно было так глупо подставить своих прихожан? Как можно было допустить такие безобразные скандалы с квартирами и часами? Конечно, кому нужно, раздули их, но ведь для этого нужен был повод. И он был дан.

<...>

> Неужели соль настолько обуяла^/*/, что мы становимся свидетелями того, как Господь выбрасывает ее на попрание людям?

> <...> Неужели нельзя, если <иерархи РПЦ МП> согрешили, просто покаяться перед своей Церковью? Сказать по-христиански: согрешили, ошиблись, каемся. Вечно какое-то лукавое самооправдание и крик "держи вора!" И гонения теперь вспомнили, и массовку на "стояние" подтянули, и чуть ли не мучениками себя выставили. Да кто ж вам поверит теперь!

> Настоящие мученики Бога за гонения благодарили, а не устраивали вселенский балаган про анонимных врагов. От этого крика еще противнее, когда знаешь, что про гонения говорят те, кто сам достаточно комфортно жил при власти гонителей и соучаствовал в их преступлениях.

<...>

      [ Протоиерей Ипатий Барышкин (псевдоним).
        Кириллино стояние.
        portal-credo.ru/site/?act=news&id=91593&topic=789 ]

* 9 апреля ст.ст. 2012 г., воскресенье 2-е по Пасхе

  {память ап. Фомы, воспоминание его "уверения"}

  литургические чтения: Деян.5:12-20; Ин.20:19-31.

> Иоанн не бросается словами понапрасну — употребив эту фразу дважды, он, несомненно, преследует этим какую–то цель. Дело не в том, что Пасха случайно выпала на воскресенье. {В иудейском календаре воскресенье считается первым днем недели.} Иоанн хотел, чтобы его читатели увидели в этом событии первый день сотворения. Пасхальное утро стало днем рождения нового мира. В шестой день недели, в пятницу, Бог завершил свой труд. Возглас Иисуса: «Tetelestati!» (Совершилось!) в Ин.19,ЗО перекликается с рассказом о шестом дне в Быт.1, когда созданием человека по своему образу и подобию Бог завершил первый этап сотворения мира. Итак, говорит Иоанн: «Се, Человек!» (19,5). В Страстную пятницу миру явилось истинное телесное воплощение Божьего образа. Иоанн рассматривает субботу между Страстной пятницей и Пасхальным воскресеньем как время благословенного покоя, освященного Богом по завершении творения:

<...>

> Но с пасхальным утром наступил первый день недели. Сотворение мира завершилось, настало время возрождения. Дух, носившийся в начале над водою, витает теперь над миром Божьим, готовый зажечь в нём искру по–весеннему новой жизни. В утренних сумерках Мария отправилась к гробнице и в лучах восходящего солнца увидела Иисуса. Она решила, что это садовник, и в определенном смысле так оно и было. Перед нами новое творение — новое Бытие.

> Вечером того же первого дня недели, когда двери были заперты из страха перед иудеями, к своим ученикам пришел Иисус и, став среди них, сказал: «Мир вам!» Границы бытия и познания старого мира расширились. Всё, что имело смысл на прошедшей неделе, утратило его с наступлением новой. Новое мироздание принесло с собой новый порядок бытия, и перед потрясенным миром открылись новые горизонты. Появление Иисуса сопровождает древнее иудейское пожелание мира: «Шалом». Это не просто приветствие. Оно ясно указывает на подвиг, свершенный на кресте. Иоанн подчеркивает эту мысль словами: «Сказав это, Он показал им руки и ноги и ребра Свои».

> В тот день Иисус дал своим ученикам поручение (20,19–23), которое легло в основу всякого христианского свидетельства, служения, наставничества и преображения мира. «Мир вам, — повторил он, — как послал Меня Отец, так и я посылаю вас». И, как когда–то Бог вдохнул жизнь в Адама и Еву, он подул на них: примите Духа Святого, и кому простите грехи, тому простятся, а на ком оставите, на том они останутся.

      [ Том Райт.
        Из кн. "Иисус. Надежда постмодернистского мира" (8)
        lib.rus.ec/b/325560/read ]

* * *

> <...> и сегодня многим людям кажется, будто место веры — в частной жизни, в изоляции от истории — особенно от такой, которая совершает атаки на веру. А многие другие думают, что история — просто цепочка из наблюдаемых причинно-следственных связей, и она не может разорваться, чтобы включить в себя то, чего еще никогда не происходило. Повествования о воскресении Иисуса, а также <...> само существование церкви с ее первых до сегодняшних дней - ставят перед миром огромный вопрос. Мы неизбежно задаем его, когда говорим с общиной, которая верит в Евангелие и стремится жить по его истине. Мы задаем этот вопрос, читая Библию, которая, если видеть в ней цельное повествование, дает нам картину мировоззрения, в котором данный вопрос обретает смысл. Нам приходится думать об этом в контексте личной открытости тому Богу, о Котором говорит Писание. Он сотворил мир, а не просто присутствует в нём, и это Бог справедливости и истины. Такие размышления не заменяют нам исторического исследования, но и не являются каким-то лишними. Это позволяет нам открыть окна ума и сердца, чтобы подумать: в конце концов, такое возможно в Божьем мире, не только в мире нынешнего творения, но и в мире творения нового. Как я полагаю, история подводит нас к рубежу, где мы просто обязаны сказать: могила оказалась пустой, они действительно видели Иисуса — такого же, но и преображенного. И здесь задает вопрос история: и как это можно объяснить?

> История не позволяет нам избежать такого вопроса, она не оставляет путей бегства от него. Все эти пути уже давно были испытаны, и ни один из них не оказался надежным. История задает нам вопрос. И когда на него дает ответ христианская вера, трезвая, смиренная и вопрошающая, историческая наука (в отличие от воинствующего рационализма, который уже заготовил свой ответ заранее) может неожиданно заявить: «Звучит правдоподобно».

> Рассказ о Фоме в главе 20 Евангелия от Иоанна похож на притчу, которая всё это иллюстрирует. Подобно добросовестному историку, Фома желает всё осмотреть и потрогать. Иисус предстает перед ним и предлагает к себе прикоснуться. Но Фома этого не делает. Он уже оставил позади тот тип познания, который намеревался использовать, и перешел к более высокому и богатому познанию. Если воспользоваться всё теми же образами Израиля у Чермного моря, вот как это выглядит в «Пасхальной оратории».{} В начале Фома полон сомнения:

> Море слишком глубоко,
> Небо высоко,
> Плавать я не умею
> И летать не могу;
> Мне нужно остаться здесь,
> Остаться здесь,
> Тут, где я знаю,
> Как я могу познать,
> Тут, где я знаю,
> Что я могу познать.

> Вдруг является Иисус и предлагает Фоме посмотреть на Него и прикоснуться к Нему. Перед Фомой внезапно предстает новая головокружительная возможность:

> Море расступилось. Хозяева фараона:
> Отчаяние, сомнение, страх и гордость —
> Уже не страшат нас.
> Мы должны
> Перейти на другую сторону.
> Небеса склоняются. С пронзенными руками
> Наш Бог в изгнании, наш Господь в стыде
> Пред нами, живой, дышащий, стоит;
> Рядом с нами Слово, что зовет нас по имени.
> Новое знание в сомневающемся уме,
> Новое зрение в слепоте;
> Новое доверие в сердце скептика,
> Новая надежда, через которую познает вера.

> В этот момент Фома делает глубокий вдох — и мгновенно история и вера сливаются воедино. «Господь мой и Бог мой», — восклицает он.

> Эти слова не являются истиной за рамками истории. «Господь», о котором идет речь, — именно Тот, в ком достигла наивысшей точки история Израиля и кто начал иную историю. Как только постигаешь смысл воскресения, сразу начинаешь видеть, что история Израиля наполнена частичными и предварительными аналогиями этого момента. И эпистемологическую весомость она приобретает не только в силу обещанного окончательного воскресения, но и благодаря повествованию о великих деяниях Божьих в прошлом.

> И нельзя сказать, что слова Фомы противоречат естественным наукам. Мир нового творения — всё равно мир творения; как таковое, оно открыто для труда человека (и даже радуется ему); человек не должен подчинять себе творение с помощью магических ухищрений и подчиняться ему, как если бы само творение было Божественным, но он должен служить его распорядителем. А любой распорядитель должен понимать, чем он управляет, чтобы лучше служить творению и помочь ему стать таким прекрасным, каким оно было задумано.

> И я полагаю, что вера в воскресшего из мертвых Иисуса превосходит так называемую историю и так называемые естественные науки, и одновременно — вбирает их в себя. Такая вера не слепое убеждение, которое напрочь отвергает историю и другие науки. И нельзя сказать — а так было бы намного «удобнее»! — что эта вера относится к совершенно иной сфере и не пересекается с обычными знаниями, как будто лежит в особом герметическом сейфе. Но, скорее, такая вера, которую, как мы видим и в других типах познания, определяет природа ее предмета, — есть вера в Бога Творца, Который обещал в конечном счете всё исправить, и в Бога, Который (и в этой яркой точке они соединяются) воздвиг Иисуса из мертвых в рамках истории, о чём остались свидетельства, требующие объяснений и от ученого, и от любого человека вообще. Если я правильно понимаю научный метод, когда ученый сталкивается с явлением, которое не соответствует его привычным парадигмам, он может пойти и таким путем, если ничего другое не работает: может изменить саму парадигму. Это не означает, что историк отвергает все свои прежние знания, но означает, что эти знания входят в какое-то более широкое целое. Это, если хотите, вызов апостола Фомы.

> И если Фома показывает нам эпистемологию веры, которая превосходит историю и другие науки, но одновременно вбирает их в себя, то можно сказать, что Павел в этом смысле представляет эпистемологию надежды. В главе 15 Первого послания к Коринфянам апостол развивает свою аргументацию для доказательства будущего воскресения, входящего в Божий замысел нового творения, искупления всей вселенной, как о том говорит глава 8 Послания к Римлянам. Для христианина надеяться не означает принимать желаемое за действительное или придерживаться слепого оптимизма. Это — разновидность познания, которое допускает появление нового, оставляет возможности открытыми и предвидит новое творение. <...>

      [ Том Райт. Из кн. "Главная тайна Библии.
        Смерть и жизнь после смерти в христианстве" (4.2)
        lib.rus.ec/b/206176/read ]

Дорогие подписчики!

Возможно, вам известно, что всего я веду три рассылки.

Но времени на всё, к сожалению, не хватает. Поэтому возникла мысль о том, что, возможно, стоит сократить число рассылок или увеличить период выхода одной из них. В связи с этим я предлагаю вам, читателям трех своих рассылок, принять участие в опросе о том, какая из рассылок наименее важна/популярна.

Надеюсь на ваше неравнодушие. Очень желательно, чтобы каждый человек голосовал только один раз, независимо от того, на сколько рассылок он подписан. Будет очень хорошо, если вы примите участие в этом опросе в течение недели.

Если у вас нет постоянного подключения к интернету или ваш почтовый клиент не позволяет отправлять данные через формы,
вы можете принять участие в опросе через электронную почту:
нажмите на ЭТУ ссылку,
в Заголовке/Title созданного письма
после симвовов // укажите цифры 1, 2 или 3
для тех рассылок, ПРОТИВ которых вы голосуете,
(в теле письма можно оставить Ваши комментарии)
и отправьте письмо!

* 4 апреля ст.ст. 2012 г., вторник Светлой седмицы.

  литургические чтения: Деян.2:14-21; Лк.24:12-35.

> Эммаус

> (Лк.24,13-35)

> Эммауский эпизод — самый разработанный из всех евангельских сообщений о явлении воскресшего.{} Искусство Луки настолько естественно, что можно было бы поверить, что этот эпизод наиболее богат конкретной информацией и самобытными подробностями. Действительно, здесь имеются точные указания, имена действующих лиц и местностей, Клеопа, Эммаус (Лк.24,13.18), которые, безусловно, восходят к пережитым и переданным воспоминаниям. Но они остаются периферийными в сравнении с сущностью наших вопрошаний: каково тело Христа воскресшего? каким может быть опыт воскресшего? что означает эта трапеза, это признание, это «преломление хлеба»? И они не менее периферийны по отношению ко всему тому, что интересует рассказчика: долгая беседа Иисуса со странниками, воздействие его слова на их сердца, связь между узнаванием и преломлением хлеба. Чтобы прояснить наши собственные вопросы, чтобы понять намерения Луки и смысл его истории, необходимо поместить ее в совокупность повествования Луки — Евангелие и действия апостолов — и в перспективу схемы, которая, как нам кажется, послужила основой как для исповедания веры Павла, так и для вести ангела у пустой гробницы.

> Между диалогом в Лк.24,17-27 и насыщенными формулировками в 1Кор.15,3-5 и Мк.16,6-7 существует значительная дистанция. Тем не менее, при пристальном рассмотрении их родство вполне очевидно. Оно не литературного порядка и не говорит о непосредственном влиянии: но оно проявляется, когда тексты расположены друг против друга. Параллелизм особенно очевиден между двумя сообщениями — о гробнице и об Эммаусе. Правда, он предполагает некую искусственность и множество пропусков. Но движение одно и то же, и точки соприкосновения знаменательны:

> На первый взгляд параллелизм не впечатляет. Он представляется естественным, поскольку речь идет об одних и тех же событиях. Но если мы всё-таки настаиваем, то не для того, чтобы отметить некоторое неожиданное соприкосновение, а для того, чтобы осветить важные расхождения с помощью вполне понятных точек соприкосновения. Оба сообщения начинаются с распятого Иисуса и его исчезнувшего тела. С обеих сторон начинается поиск, но если в случае с женщинами он приводит к ангелу и его вести жизни, то в случае со странниками на дороге он приводит лишь к стерильным иллюзиям. В обоих повествованиях произнесенное слово позволяет обрести истину. Но если ангел произносит лишь несколько слов, то слова Иисуса чрезвычайно пространны, не только потому, что они наполняют долгое путешествие, но и потому, что охватывают Моисея, всех пророков и всё Писание (см. Лк.24,27).

> В обеих заключительных частях нет никакого параллелизма, что не удивительно, поскольку ситуации глубоко различны: у гробницы ангел лишь передает свою весть и исчезает. В Эммаусе Иисус дает себя узнать, прежде чем стать невидимым. Сохраняется важное совпадение. У гробницы сообщается, что Иисуса увидят; в Эммаусе его видят. И здесь мы вновь возвращаемся к исповеданию веры: в трех глубоко различающихся текстах есть одно исповедание веры, одна весть, одно повествование о воскресшем Иисусе, который дал увидеть себя. И каждый раз видение, казалось бы, составляет кульминацию отрывка. Однако никаких подробностей этого видения не сообщается: нет даже тени при исчезновении и ничего похожего на грандиозные пророчества Ветхого Завета. Представлен лишь простой, голый факт. А когда он имеет место и когда раскрываются глаза двух участников трапезы, Иисус уже невидим (Лк.24,31).

> На основании всего этого можно уже сделать некоторые замечания. Прежде всего, о центральной роли Иисуса. Не только потому, что речь идет о Нём, о Его судьбе, о Его теле, но и потому, что везде, в исповедании веры, в упоминании или сообщении ангела о Нём, в Его собственных словах, всё пребывает в Его руках, власть становиться видимым или невидимым, свет для восприятия или объяснения Писания, власть над сердцами. Таково великое отличие от боли, которую Ему пришлось испытать перед смертью, от зла, которое ему пришлось постичь, от напряжения, которое пребывало в Нём перед лицом Его будущего. Но эту новую непринужденность, эту свободу, эту силу, обладающую чем-то возвышенным, Он претворяет в самом простом и знакомом контексте, идя по дороге, сидя за столом. Ничто не напоминает величественные утверждения: «Отныне Сын Человеческий воссядет одесную силы Божией» (Лк.22,69) или прекрасные обетования Тайной Вечери: «Да ядите и пиете за трапезою Моею в Царстве Моем» (Лк.22,30). Эта простота является, вероятно, одним из самых убедительных признаков того, что явилось для свидетелей опытом воскресшего. Нечто неслыханное и бесконечно простое, что Лука с его иной культурой и писательскими заботами сумел сохранить в неприкосновенности спустя много лет.

> Эта восхищающая верность никак не предполагает буквального воспроизведения слов воскресшего. Диалог Иисуса с учениками по дороге примерно в таком же виде представлен в словах Петра, произнесенных в Иерусалиме в утро Пятидесятницы. Соответствие здесь буквальное:

> В Эммаусе диалог включает два голоса: ученики рассказывают о виденном, о своих надеждах и разочаровании, и Иисус возвращает их к истине, объясняя Писание. В Иерусалиме глас Петра одинок, но он одним росчерком излагает оба момента Эммауса. Петр понял урок Эммауса, он излагает в одном порыве историю Иисуса, как она предстает в глазах людей и какой Бог хотел ее, пожелал и претворил. Но язык Петра — это язык Деяний Апостолов, язык Луки. Лука заставляет Иисуса говорить по дороге, а Петра в Иерусалиме.{} В зависимости от тенденций можно настаивать либо на архаическом характере этого языка, который представляется достаточно близким к первым выражениям веры, либо, напротив, на чертах, характерных для Луки.{} Так или иначе, ясно, что Лука не предполагает воспроизвести слова самого Иисуса, но хочет показать, что сообщение о воскресении в зарождающейся Церкви уходит корнями не только в событие, само по себе недоступное, но и в тот свет, который воскресший Иисус проливал на событие. Только Иисус мог помочь понять смысл этой тайны. Как Он это сделал? Человеческими словами? Внутренним светом? Евангелия не дают нам ответа на эти вопросы. Самим развитием слов Иисуса Лука предостерегает нас от слишком наивного их восприятия. Но он хочет отметить, что существует глубокая непрерывность между словами смертного Иисуса, опытом воскресшего и благовествованием Церкви.

> Преломление хлеба

> Эммауский эпизод завершается преломлением хлеба (Лк.24,30-35). Только во время этого <действия> раскрылись глаза учеников, и они узнали Иисуса. Нет сомнения в том, что для Луки именно вокруг этого <действия> собирались христианские общины. Речь идет об одном и том же слове (Деян.2,42.46; 20,7.11), о слове и <действии>, которые были хорошо известны и обиходны. Как слова Иисуса на дороге были для Луки первой формой вести Церкви, так и завершающее их преломление хлеба является исходным моментом таинства, получаемого и даруемого в Церкви. Этот жест никоим образом не подменяет <действия> на Тайной Вечере: получаемое христианами тело может быть лишь телом, которое Иисус передал в руки своих учеников «в ту ночь, в которую предан был» (1Кор.11,23) и в которую он сам предавал себя смерти. Но как слова и уроки Иисуса о Его грядущих страданиях находят свое объяснение и исполнение по дороге в Эммаус, так и дарование Иисусом Своего тела в момент начала страданий получает свой смысл и ценность только тогда, когда это тело воскресает и становится для принимающих его хлебом жизни.

> Преломление в Эммаусе ставит вопрос о трапезах воскресшего. Если мы невнимательно отнесемся к таким выражениям в Деяниях Апостолов, то вообразим, что воскресший Иисус вернулся, чтобы жить среди своих, возобновить свое наставление и разделить их существование (Деян.1,1-4; 10,41). В действительности Лука об этом не говорит; он уточняет, что если мы «с Ним ели и пили, по воскресении Его из мертвых», то речь идет о Его явлениях, причем явлениях исключительных. Кроме того, не только Лука говорит о трапезе с Иисусом воскресшим. Традиции Иоанна известна трапеза на берегу Тивериадского озера, что также связано с признанием воскресшего своими (Ин.21,1-14, в частности ст. 12). И многие черты встреч Иисуса со своими учениками накануне Пасхи, «в... первый день недели» (Ин.20,19) и вновь «после восьми дней» (Ин.20,26), по-видимому, напоминают не только о пасхальной еврейской трапезе, но и о еженедельном христианском преломлении хлеба (ср. Деян.20,7).{}

> Безусловно, эти трапезы нарочито повторяют прежние, имевшие место до Страстей. Такое стремление подтверждается также теми местами, где Иисус находит своих — на берегу озера, в иерусалимском доме. Он возвращается к ним, он возобновляет свои прежние узы с ними. Это необходимый шаг: следовало дать им точное представление о воскресшем. А воскресший, как они Его представляли, был торжествующей, недоступной личностью, окутанной божественной славой и своим ослепительным сиянием. Однако Иисус воскресший — тот же, что и прежде, такой же близкий и знакомый, непринужденный в общении со своими, подлинный друг. Воскресение ввело его в мир Бога невидимого, неуязвимого и всемогущего: оно никак не изменило его сущность, его сердце. Он такой же, каким Он был среди людей; следовательно, Он был уже тем, кем Он является ныне — Сыном Божиим.{}

* 2 апреля 2011 г. ст.ст. -

                     ПАСХА, воскресение Христово!

  литургические чтения: Деян.1:1-8; Ин.1:1-17.

> Христос Воскресе!

> Сегодня, в день Пасхи, возглас этот повторяется тысячи и тысячи раз, он повторяется всюду, где есть верующие, и каждый раз вызывает ту же удивительную, ясную радость. О чём же эта радость?

> Я обращаюсь сейчас к тем, кто или сомневается в ней, или совсем ее не знает и не чувствует. Я говорю заранее: я не хочу ничего доказывать. Да и как бы я мог доказать, что это правда, что рано утром, в первый день недели, по рассказу Евангелия, женщины, пришедшие ко гробу своего распятого и на кресте умершего Учителя, нашли гроб пустым. И что когда они в страхе уходили от гроба, сам Иисус Христос встретил их и сказал им: "Радуйтесь!"

> Я не могу доказать, что это правда, так же, как никто не может доказать, что это неправда. Но вот что я могу сказать и сказать честно, то есть так, как должен говорить человек человеку. Эта радость и уверенность, о которых говорит Евангелие, дошли до меня, дошли через тысячи лет, и наполняют меня радостью так же, как наполняли когда-то радостью тех, кто слышал эту необычайную весть.

> Суеверие? Нет. Я изучал, как и все, и химию, и биологию, и физику, и историю, и я противник всякого суеверия. Я знаю силу науки, я знаю, что в нашем трезвом, будничном мире то, что умирает – умирает, и ничто не воскресает. И вот я верю всем умом, всем сердцем, верю в воскресение Христа, и верю не вопреки всем знаниям и наукам, а вместе с ними. И если слабым, приблизительным, ограниченным своим языком я должен объяснить, чем является для меня эта вера, радость, уверенность, то я скажу, прежде всего, что это не вера в чудо. Нет, не необъяснимое потрясающее чудо необъяснимо ворвалось тогда, в то утро в нашу историю, а открылась последняя правда о жизни. Смерть есть неправда о жизни. Жизнь не может, не должна распадаться, уничтожаться, исчезать. Не может быть мир одним огромным космическим кладбищем, по которому в смертном ужасе мечутся муравьи, приговоренные к смерти. Всё учение Христа говорит: нет, это не правда, это тьма, это победа небытия, это страшная болезнь самой жизни. Но жизнь, – говорит Христос, – может быть исцелена, жизнь может снова поглотить собою смерть и распад. И вся вера во Христа есть вера в то, что он в себе явил эту жизнь с избытком, что он ею жил, и потому его жизнь оказалась сильнее смерти, и в ней умерла сама смерть.

* 31 марта 2012 г. ст.ст., Страстная (Великая) Пятница.

  Воспоминание Страстей Господа нашего Иисуса Христа.

  Евангельские фрагменты о страданиях Иисуса Христа

 ("12 Евангелий святых страстей Иисуса Христа"):

        1.  Ин.13,31 - 18,1

        2.  Ин.18,1-28

        3.  Мф.26,57-75

        4.  Ин.18,28 - 19,16

        5.  Мф.27,3-32

        6.  Мк.15,16-32

        7.  Мф.27,33-54

        8.  Лк.23,32-49

        9.  Ин.19,25-37

        10. Мк.15,43-47

        11. Ин.19,38-42

        12. Мф.27,62-66.

                        (читаются на утрене)

 * "12 евангелий" в современном переводе

    www.messia.ru/rasylka/004/759a.htm#0

* 30 марта 2012 г. ст.ст., Великий Четверг.

  Воспоминание Тайной Вечери.

  литургические чтения: 1Кор.11:23-32;

  Мф.26:1-20; Ин.13:3-17; Мф.26:21-39; Лк.22:43-45; Мф.26:40-27:2.

> Понятно, что все четыре Евангелиста и Апостол Павел сообщают о Тайной Вечере, — настолько она важна: ведь на ней Иисус Христос произнес Своё завещание. И, тем не менее, мы не можем точно сказать, как именно происходило это событие. Во всех пяти сообщениях о Тайной Вечере рассказывается чуть-чуть по-разному. Это удивительно, но и понятно: ведь именно потому, что Тайная Вечеря Иисуса для первых христиан имела большое значение, о ней невозможно было рассказывать без внутреннего соучастия, что и отразилось на внешних расхождениях в свидетельствах. Это происходило естественным образом, потому что христиане о последней трапезе Иисуса Христа постоянно вспоминали на своих евхаристических собраниях. Но обычаи проведения этих праздничных богослужений были несколько различными в разных христианских общинах. И поэтому разные церковные общины — в том числе община Марка — со временем акцентировала свое внимание на разных моментах Тайной Вечери.

> a) Слово о хлебе (<Мк.>14,22)

> Сначала, чтобы лучше понимать, что делали Иисус и Его ученики, разберемся в том, как происходило в то время пасхальное праздничное застолье. Всё происходило в таком порядке:

> 1. Сначала пили чашу Киддуш. Киддуш значит освящение, посвящение. Это выделяло пасхальную трапезу из прочих обычных трапез. Глава семьи брал чашу, благословлял ее и все пили ее.

> 2. После этого следовало первое омовение рук.

> 3. После этого брали ветку петрушки или лист салата, опускали в чашу с соленой водой и ели. Салат символизировал иссоп, которым в Египте мазали кровью косяки дверей, а соленая вода <...> символизировала слёзы, пролитые в Египте, и воды Чермного моря, через которые безопасно прошел Израиль.

> 4. Далее шло преломление хлеба. При преломлении хлеба произносились два благословения: «Благословлен Ты, о Господи, Бог наш, Царь вселенной, рождающий производящий всё из земли» и «Благословлен будь Ты, Отец наш небесный, дающий нам хлеб насущный днесь». На столе лежали три пресных хлеба. Брали средний, преломляли его и съедали лишь небольшую часть его. Это должно было напомнить иудеям о горьком хлебе, который они ели в Египте, а преломляли хлеб в память о том, что рабы никогда не могли съесть целый каравай хлеба, а лишь краюшку. После преломления хлеба отец семейства, то есть хозяин дома, говорил: «Это горький хлеб, который праотцы наши ели в земле египетской. Пусть каждый, кто голоден, приходит и ест. Пусть нуждающиеся приходят и проводят с нами Пасху» ().

> 5. Затем следовал пересказ истории избавления, называемой Хаггада. Младший из присутствующих должен был спросить, почему этот день так отличается от других и для чего всё это делается, после чего глава семьи и дома должен был рассказать всю историю Израиля вплоть до избавления из Египетского рабства, в память чего и праздновалась Пасха.

> 6. Затем пели так называемый Аллилуйные псалмы 112 и 113. Псалмы 112–117 всегда назывались Халлел – песни восхваления Бога. Эти псалмы в православном богослужении поются за праздничным Полиелеем:

> «Аллилуия.

> Хвалите имя Господне, хвалите рабы Господа.

> Да будет имя Господне благословенно

> отныне и вовек.

> От восхода солнца до запада

> Славно имя Господне».

> 7. После этого выпивали вторую чашу вина. Она называлась чашей Хаггада, то есть чашей объяснения или провозглашения.

> 8. Все присутствующие второй раз омывали руки и готовились к трапезе.

> 9. Произносили благословение: «Благословлен Ты, о Господи, Бог наш, Царь вселенной, рождающий всё из земли. Благословлен Ты, о Боже, освятивший нас заповедями и позволивший нам есть опресноки». После этого участникам давались маленькие кусочки опресноков.

> 10. Между кусками опресноков клали горькие травы, обмакивали все это в мастику харошеф и ели. Это называлось сои. Это было напоминание о рабстве и о кирпичах, которые когда-то заставляли делать иудеев.

> 11. Теперь начиналась собственно трапеза. Агнец должен был быть съеден весь. Все остатки нужно было уничтожить и не употреблять в обычной трапезе.

> 12. Руки омывали еще раз.

> 13. Съедали остатки опресноков.

> 14. Произносили благодарственную молитву с просьбой о пришествии Илии, вестника Мессии, после чего выпивали третью чашу вина, называвшуюся чашею благословения. Чашу эту благословляли следующими словами: «Благословен Ты, Бог наш, Царь вселенной, создавший плод вина».

> 15. Пели вторую часть Псалмов Халлел — Псалмы 113–117.

> 16. Выпивали четвертую чашу вина и пели Пс.135, известный как великий Халлел.

> 17. Возносились две короткие молитвы.

> Так заканчивался праздник Пасхи. А теперь посмотрим, что же делал Иисус и что Он хотел запечатлеть в памяти Своих учеников.

> Сначала протекало всё, как это было обычно принято за трапезой. Сам Иисус, выступая в роли «хозяина дома», произнес благословение над хлебом. На это благословение присутствовавшие апостолы должны были ответить «Аминь!» Это знак того, что благословение произнесено также от их имени и при их полном согласии. После этого Иисус взял в руки хлеб — и тут произошло нечто из ряда вон выходящее:

> В то время как по обычаю при преломлении и раздаче хлеба хозяин дома не произносил ничего кроме благословения, — так было и при обычной трапезе и при пасхальной, — в этот раз Иисус произнес: «Приимите, сие есть Тело Мое». И поскольку апостолы хорошо знали из Священного Писания, что под словом «тело» понимается весь человек в его цельности^[1], они поняли, что Иисус, их Господь, дарует им с этим хлебом Самого Себя. После этих удививших апостолов слов трапеза пошла своим обычным чередом, безразлично, будничным или празднично-пасхальным. — Обычным чередом до некоторого момента, о котором речь далее.

> b) Слово над чашей (<Мк.>14,23–25)

> Из всего, что мы знаем об Иисусе Христе, можно заключить, что Его чувства и мысли в отношении Двенадцати учеников были не только дружеского личного характера. Он избрал их для того, чтобы вместе с ними вести Свой народ в приблизившееся Царствие Божие. Однако, ни народ, ни его вожди этого не желали. Упустил ли Израиль свой благоприятный и уникальный шанс? — Нет, так не должно было произойти! Уже пророк Исаия называл возможный исход из подобной ситуации: «Праведник, Раб Мой, оправдает многих и грехи их на Себе понесет» (Ис.53:11).

> Из Слова Божия Иисус знал, что мы, люди, можем брать на себя беды и наказания, которые (по справедливости!) грозят другим, и таким образом можем оградить других, защитить их, заступиться за них. И для Него, Сына Божия, это означало: «Хотя Мой народ в настоящий момент отвергает предложенное ему Царствие Божие, это заблуждение не должно быть окончательным. И сейчас, в это трагическое время настоящее и будущее Царствия Божия решительным образом зависит от Меня!».

> И тогда Иисус во второй раз удивил Своих апостолов, предложив им после вечери разделить с Ним Его чашу вина^[2]. Это ведь тоже было совсем необычно, ибо ни в будничных случаях, ни за праздничной пасхальной трапезой — никогда участники вечери не пили из одной чаши. Правда, глава застолья, хозяин, мог свою чашу, над которой было произнесено благословение, предложить какому-нибудь одному участнику вечери, тому, которого он хотел особенно почтить, или предложить эту чашу хозяйке, позвав ее из соседней комнаты. Но не было такого, чтобы все пили из одной чаши. Именно к этому призвал Иисус Христос. — Почему так?

> Сегодня для нас уже не представляется возможным уверенно говорить, какими точно словами сопроводил Иисус предложение Своим ученикам пить из Его чаши. Ведь Его слова дошли до нас в двух разных преданиях.

> Одно предание объединяет Апостола Павла и Евангелиста Луку:

> «Сия чаша есть Новый Завет в Моей Крови; сие творите, когда только будете пить, в Мое воспоминание» (1Кор.11:25)

> «Сия чаша — Новый Завет в Моей Крови, которая за вас проливается» (Лк.22:20).

> Несколько иное предание изложено в Евангелиях от Марка и Матфея:

> «Сие есть Кровь Моя Завета, за многих изливаемая» (Мк.14:24).

> «Пейте из нее все, ибо сие есть Кровь Моя Завета, за многих изливаемая во оставление грехов» (Мф.26:27–28).

> Здесь следует заметить, что в привычном нам Синодальном переводе, равно как и в литургическом церковнославянском тексте небольшие различия в преданиях сглажены, всё приведено как бы к общему знаменателю, то есть произведено то, что на научном языке называется словом «гармонизация». Однако в любом случае очевидно, что различия в преданиях несущественны и никак не влияют на смысл сказанного Иисусом Христом.

> Чтобы понять слова над чашей, мы должны знать, что они — намек на знаменитое пророчество Иеремии о Новом Завете, связанном с прощением грехов:

> «Вот наступают дни, говорит Господь, когда Я заключу с домом Израиля и с домом Иуды новый завет, не такой завет, какой Я заключил с отцами их в тот день, когда взял их за руку, чтобы вывести их из земли Египетской; тот завет Мой они нарушили, хотя Я оставался в союзе с ними, говорит Господь. Но вот завет, который Я заключу с домом Израилевым после тех дней, говорит Господь: вложу закон Мой во внутренность их и на сердцах их напишу его, и буду им Богом, а они будут Моим народом. И уже не будут учить друг друга, брат брата, и говорить: “познайте Господа”, ибо все сами будут знать Меня, от малого до большого, говорит Господь, потому что Я прощу беззакония их и грехов их уже не воспомяну более» (Иер.31:31–34).

> «Вот наступают дни...», — так начинается пророчество о Новом Завете. «Именно сейчас, — говорит Иисус Христос, — наступают эти дни. И Своей чашей вина Иисус Своим ученикам и последователям предложил участие в Новом Завете, о котором пророчествовал Иеремия, том Завете, который будет основан на Его собственной Крови, то есть ценою Его собственной жизни, которую Он отдаст «за многих». Почему «за многих», а не «за всех»? Неужели предполагается, что кто-то останется за пределами Божественного искупления? Нет, конечно. Дело в том, что еврейский и арамейский языки (а ведь Иисус произносил Свои слова не на русском и не на греческом языке), эти языки не знают отдельного слова для обозначения «все». И в данном контексте слово «многие» как раз имело смысл «все»: неисчислимое, огромное множество, все!

> И еще одно место из Священного Писания мысленно имел в виду Иисус Христос, когда произносил Свои слова о Крови Завета:

> Когда на горе Синай Моисей заключил с Богом Завет, то есть договор о 12-ти коленах Израиля, он «послал юношей из сынов Израилевых, и принесли они всесожжения, и заклали тельцов в мирную жертву Господу. Моисей, взяв половину крови, влил в чаши, а другою половиною окропил жертвенник; и взял книгу завета и прочитал вслух народу, и сказали они: всё, что сказал Господь, сделаем и будем послушны. И взял Моисей крови и окропил народ, говоря: вот кровь завета, который Господь заключил с вами обо всех словах сих» (Исх.24:5–8).

> Как некогда Моисей заключил первый Завет Бога пролитием крови тельцов за Израиль, так ныне Иисус заключает Новый Завет Бога пролитием Своей Крови "за многих", то есть за всех. В момент Тайной Вечери начало Нового Завета было, конечно, неприметным для мира, как малое горчичное зерно. Но Иисус в тот час был абсолютно уверен в том, что этот Новый Завет будет иметь великое завершение: «Я уже не буду пить от плода виноградного до того дня, когда буду пить новое вино в Царствии Божием» (14,25).

> Так Иисус Христос на Тайной Вечери засвидетельствовал не только Свою глубокую любовь к Своим последователям, но и Свою неколебимую уверенность в свершении Царствия Божия. И этой любовью, и этой надеждой отныне должны были жить Его ученики. И это они должны были постоянно «вспоминать», как пишет Апостол Павел в своем Первом послании к Коринфянам.

> Необычные и многозначительные действия и слова Иисуса Христа на Тайной Вечере имели колоссальные следствия в жизни христианской Церкви. Собственно, Иисус возвестил, что отныне Его земное общение за трапезой с Его учениками заканчивается. Его ожидают страдания и смерть. Видимое общение с Ним будет возобновлено только при наступлении Царствия Божия. Это должно было вызвать вопрос: что же должно происходить в промежутке между расставанием сегодня и спасительным свершением в будущем? На этот вопрос и дали ответ слова о хлебе и о чаше. Они возвестили не только смысл того, что вскоре произойдет с Иисусом Христом, но и совершенно новую и небывалую форму общения с Ним Его учеников.

> В слове о хлебе Иисус предлагает ученикам в дар Свое Тело, то есть Самого Себя, как Он будет присутствовать среди них после Его только что возвещенной смерти. В слове о чаше сама смерть Иисуса названа в ее спасительном воздействии, как Его самопожертвование. В традиционном ветхозаветном словоупотреблении «изливаемая кровь» означает жизнь, которая отдается во искупление «многих», то есть всех людей. Эта универсальная искупительная смерть тождественна установлению Нового эсхатологического Завета.

> Собственно, и слово о хлебе, и слово о чаше в принципе предлагают один и тот же дар, а именно, Самого Иисуса Христа. Слово о хлебе больше подчеркивает Его исторический, реальный образ, Того Иисуса, который до сих пор общался с учениками. Слово о чаше больше подчеркивает Его смерть, в которой приходит к цели Его земное служение. Иисус Сам предлагает Себя, — и Своими земными делами, и Своей смертью.

> Важно правильно, в библейском духе понять распоряжение Иисуса Христа о повторении действий и слов Тайной Вечери «в воспоминание». «Воспоминание» на языке Писания — не просто память о том, что было в истории. «Воспоминание» — в оригинале «анамнесис» — это не просто мысленная оглядка назад и не просто воспоминание, но прежде всего действие, актуализация прошедшего в слове и в деле. Например, когда Писание нам говорит «помни день субботний», это вовсе не означает, что мы просто должны помнить о существовании такого дня недели, но распоряжение действовать в согласии с заповедью о субботнем дне, посвящая его Богу. Кроме того, слово «воспоминание» употреблялось в Библии как синоним «возвещения» и «исповедания», а часто и культовых действий. Например, Пс.11:4: «Памятными Он соделал чудеса Свои». Буквально: «Он установил память о чудесах Своих», то есть установил культовые действия, которыми актуализируются Его спасительные действия в истории, например, праздник Пасхи, который считался «памятным днем» (Исх.12:14).

> Слова Иисуса Христа, произнесенные Им на Тайной Вечере, принято в богословии называть «установительными словами». Эти установительные слова произвели очень большое действие в истории Церкви и вызвали к жизни огромное количество толкований. Однако значительная часть обсуждавшихся позднее вопросов философского, метафизического или даже физического характера, вопросов, которые вызывали ожесточенные богословские споры как в Средние века, так и в Новое время, — тогда, на самой Тайной Вечере ни для Самого Иисуса Христа, ни для Его двенадцати апостолов не имели никакого смысла и значения.

> Во имя Отца и Сына и Святого Духа.
> Народ встречает Господа! Встречает Его с ветвями, приветствует Его с радостными криками, а Господь едет со слезами на глазах. Почему народ ликует, а Господь плачет? Потому что Он плачет об их слепоте, об их неверности, об их готовности предать Его каждую минуту. И так у людей стало поговоркой: сегодня кричат "Осанна", а завтра "Распни". Может быть, и в самом деле среди людей, что так восторженно встречали Христа-Спасителя, были некоторые, которые потом, через несколько дней требовали Его казни. Так шаток, непостоянен, неверен человек. И поэтому Церковь нас призывает встречать Его сегодня по-другому - с настоящей верностью в сердце, как поется в нынешнем песнопении: "Днесь благодать Святаго Духа нас собра, и все вземши крест свой, глаголим "Благословен Грядый во имя Господне"⁺. Заметьте, сказано не "вземши (не "взявши") пальмы или ветви молодых деревьев" - а "все взявши крест свой", - вот тогда глаголим "Благословен Грядый во имя Господне". Значит, если мы не будем Его встречать, держа свой крест, тогда наше ликование не будет для Него радостью, а станет таким же источником слез, как было в евангельские времена. "Взяв свой крест" - вот что мы должны сделать, чтобы из любви к Нему идти навстречу спасающему, отдающему Себя за нас Господу.
> А "взять свой крест" - значит разделить с Ним Его труды, Его скорбь ради людей, Его любовь к людям и Его терпение, ибо Он Спаситель, Он Страстотерпец, Он есть Божия любовь к нам. "Взять свой крест" - значит подражать Ему с твердостью, упованием, любовью, с готовностью всегда трудиться друг для друга без ропота, без уныния, с надеждой на то, что Господь идет сегодня, чтобы спасти нас, принести нам спасение. И каждый раз, когда мы с вами переживаем Крест Христов и ликуем на Пасху, мы снова и снова живем в Божием спасении, которое есть наша жизнь, наша сила, всё, чем мы стоим, всё, чем мы движемся и дышим, начало и конец, альфа и омега - Христос, Спаситель наш!
> Аминь.

> Великий Пост завершается в Церкви двумя лучезарными, праздничными днями, лучше сказать – неким двуединым, двухдневным праздником. Это Лазарева суббота – день, когда вспоминаем мы воскрешение Христом Его умершего друга Лазаря, и – Вербное Воскресенье, когда мы празднуем торжественный Вход в Иерусалим, совершенный Христом за шесть дней до предания Его на страдания и крестную смерть. Словно прежде, чем вступить в печаль и тьму этих страстных дней, прежде чем еще раз стать свидетелями страданий Христовых, являет нам Церковь подлинный смысл вольной Христовой жертвы, спасительной Его смерти.

> Христос был далек от Иерусалима, когда умер Лазарь, и только спустя четыре дня пришел Он в Вифанию и встретился с сестрами Лазаря Марфой и Марией и с плачущими и скорбящими его друзьями. И вот в Евангелии от Иоанна подробно рассказывается об этой встрече. Сначала разговор с Марфой и Марией. Обе говорят Христу: "Господи! Если бы Ты был здесь, не умер бы брат мой..." И Христос отвечает: "Воскреснет брат твой!" И всё же, несмотря на этот ответ, когда увидел Он сестер плачущих и пришедших с ними плачущих иудеев, Он "Сам, – пишет Евангелист Иоанн, – восскорбел духом и возмутился..." И вот приходит Он к могиле и Сам плачет, и окружающие говорят: смотри, как Он любил его. Христос приказывает снять камень, лежавший на гробнице. И когда сняли камень, Он, по словам Евангелиста, "воззвал громким голосом: Лазарь! Иди вон... И вышел умерший, обвитый по рукам и ногам погребальными пленами..."

> В чём смысл этого события, которое так светло, так радостно, так победно празднует Церковь в Лазареву субботу? Как совместить печаль, слёзы Христа и эту силу воскресить мертвого? Всем своим празднованием Церковь отвечает на этот вопрос: Христос плачет потому, что в этой смерти Своего друга Он созерцает торжество смерти в мире, смерти, которой Бог не сотворил, но которая воцарилась и царствует в мире, отравляя жизнь, претворяя всю ее в бессмысленное чередование дней, неутомимо стремящихся к пропасти.

> И вот этот приказ: "Лазарь, иди вон!" Это чудо любви, торжествующей над смертью, это вызов смерти, это – объявление ей войны Христом, это утверждение, что разрушена, умерщвлена должна быть сама смерть. И для того, чтобы разрушить смерть и ее тьму, Сам Христос – и это значит, Сам Бог, Сама Любовь, Сама Жизнь – сойдет во гроб встретиться со смертью лицом к лицу и разрушит ее и дарует нам вечную жизнь, для которой создал нас Бог. И на следующий день вступает Христос в Иерусалим. Но вступает не так, как он вступал часто и раньше: неузнанный, неизвестный, непризнанный. Нет, теперь Он, Который никогда не искал ни власти, ни славы, Сам как бы готовит Свое торжество. Он приказывает Своим ученикам привести молодую ослицу, Он садится на нее и вступает в город, предшествуемый толпой, детьми с пальмовыми ветвями в руках. И эта толпа, и эти дети приветствуют Его древним приветствием, с которым обращались только к царю: "Осанна! Благословен приходящий во имя Господне! Осанна в вышних! И потрясся весь град...", – пишет Евангелист. Эта толпа, эти пальмовые ветки, это гремящее царское приветствие, эта ликующая радость – что значит всё это? И почему каждый год мы вспоминаем это событие с такой же радостью, словно мы сами стоим на улице святого города и ждем, и встречаем, и ликуем, и повторяем всё те же слова, всё то же вечное "Осанна"? Это значит, что, пускай только в одном, далеком ото всех нас городе, – но Христос был Царем, царствовал, был признан народом как Царь! Да, Он учил о Царстве Божьем, о будущем Своем воцарении.

> Но вот в тот день, за шесть дней прежде Пасхи, Он явил Свое Царство на земле, открыл его людям, призвал их, а с ними и всех нас, стать гражданами этого Царства Христова, подданными этого смиренного Царя, Царя без земной власти и без земного могущества, но всесильного любовью.

> Мы живем в мире, в государствах, отрекшихся от Бога, занятых только самими собой, дрожащих за свою власть, силу, могущество, победы. И почти нет в этом мире места Божьей любви, Божьему свету, Божьей радости. Но вот, в этот единственный день в году, когда стоим мы в переполненных храмах и поднимаем вербу и гремит опять это царское Осанна – мы говорим себе и говорим миру и свидетельствуем: не умерло, не погибло, не исчезло с лица земли Царство Христово, так ярко засиявшее в тот день в Иерусалиме. Мы говорим Богу: Ты еси един Господь, Ты наш единый Царь, и мы знаем и верим и утверждаем, что победит оно, это Царство Твоей любви, Твоей победы над грехом, над злом и над смертью, и что радости этой веры никто не отнимет от нас. Пускай полагают люди все свои надежды на силу и насилие, пускай верят только в пушки, в тюрьмы и в страх. Пускай мучают других людей. Нет, не устоит это царство насилия, зла и лжи. Рухнет, как рухнули все прежние царства, как исчезли все прежние властелины. А Твое, Господи, Царство пребудет. И настанет время, когда любовью Своей Ты утрешь всякую слезу с глаз наших, растворишь в Своей радости всякое горе, пронзишь светом вечности созданный Тобою мир.

> В Вербное Воскресенье мы знаем, что после этого торжества Своего Христос начнет восхождение к страданиям и к смерти. Но свет, зажегшийся в этот день, будет освещать и эту бездонную тьму. За крестом и смертью взойдет заря неизреченной пасхальной радости. Вот смысл и сила этих удивительных дней, когда, завершив пост, мы готовимся следовать за Христом к Его вольной страсти, к Его победному снисхождению в смерть, к Его преславному Воскресению в третий день.

> «Благовествуй, земля, радость великую, пойте, небеса, Божию славу!»

> Мало в христианской Церкви, в религиозной традиции, в религиозной памяти христианских народов столь радостных и светлых праздников, как весенний праздник Благовещения. А вместе с тем, кажется, ни одно из событий, описанных в Евангелии, не вызывает у неверующего, у скептика, у рационалиста столько недоверия и скептицизма, как именно это странное событие. Этот ангел, посылаемый с неба к юной женщине, это странное обещание, этот непонятный разговор... Нет, даже если и готов скептик, как он говорит, признать некую историческую основу у христианства, если готов не всё скопом отрицать, то не здесь, не в этой детской сказке. И выходит, что вся наша радость, весь этот взрыв ликования: «Благовествуй, земля, радость великую, пойте, небеса, Божию славу!» — что всё это, так сказать, — ни о чём, о легенде, о мифе, или даже еще страшнее... об обмане.

> Но пройдите по музеям всех стран, и со всех стен будут сиять на вас эта лазурь неба, этот радостный и трепетный лик ангела, обращенного к Деве, Ее смирение, Ее неземная красота. Войдите в храм в вечер под Благовещение и дождитесь этого торжественного момента, когда в наступившей тишине раздастся эта сладостная песнь, которой мы ждем целый год: «Архангельский глас вопием Ти, Чистая: радуйся!» Что это?

> Обман, самообман, длящийся почти две тысячи лет? И если обман, то как же ему радоваться и о чём эта особенная благовещенская радость?

> Вот тут, в такие минуты так ясно становится то трагическое, слепое, тупое и злобное непонимание, которым обращено к религии неверие. Это какой-то вечный, неистребимый Смердяков, с прихихикиванием развенчивающий стихи.^[1] Действительно, кто же это говорит в «стихах-с» — глупо и ненужно. И торжествует Смердяков свою вечную победу, и кажется ему, что со стихами покончено, ибо как можно серьезно защищать их — глупость, и дело с концом. Но вот и после Смердякова люди не только пишут стихи, но и зачитываются ими, и они нужны им неизмеримо больше, чем та плоская и утилитарная премудрость, о которой возвещают, что она приведет человечество к полному и окончательному счастью. <....> Ибо ведь вот оно, то, чего никогда, никогда не поймет Смердяков. Не поймет, что есть другая правда, высшая правда, та, к которой неприменима таблица умножения и химический опыт, неприменима даже наша обычная, рассудочная, рациональная речь. Эту правду нам дает, сообщает, раскрывает поэзия. И эту же правду, на неизмеримо большей глубине, дает, сообщает нам религия.

> Да, это, конечно, детские слова, да, это своего рода сказка: «Послан был Ангел Гавриил от Бога в город Галилейский, называемый Назарет, к Деве, обрученной мужу именем Иосифу, из дома Давидова; имя же Деве Мария». И потом: «Радуйся!» (Лк.1:26—28), и это обещание, и это сомнение, и эта самоотдача... И, конечно, неприменимы к этому таинственному рассказу наши обычные категории — как, когда, каким образом, — как неприменимы они и к торжественному утверждению Библии: «В начале сотворил Бог небо и землю» (Быт.1:1). Ибо и речь идет тут не о событиях в нашем понимании этого слова, а о событии духовного порядка, об откровении душе и сердцу. На этой плоскости это именно правда, и правда более глубокая, чем все наши земные и ограниченные правды; и доказательством тому эта радость, что вот уже две тысячи лет ключом бьет и разражается светлым ливнем хвалы: «Благовествуй, земля, радость великую, пойте, небеса, Божию славу!»

> Ведь вот, даже пословица говорит — нет дыма без огня. Но какой же тогда должен быть этот огонь, что и горит, и светит, и греет, и побеждает в нашем темном, холодном и таком плоском, смердяковском мире? Благовещение, благая весть — новость, никогда не переставшая быть новостью — новой, неслыханной и ослепительной. Ведь вот — вчерашние новости истлевают в желтеющих ворохах газетной бумаги. Но вечно новой остается эта весть о спасении, о радости, о пришествии к нам Бога. И вечно трепетным остается это смиренное принятие: «Се, раба Господня, да будет мне по слову твоему» (Лк.1:38). И вечно новым остается это сочетание неба и земли, красоты небесной и красоты земной, Божественного голоса и человеческого приятия. А всё это и есть праздник Благовещения.

> И в Церкви в этот вечер мы не рассказываем о прошлом и не вспоминаем того, чего не можем помнить. Всё это как будто на наших глазах, на этой земле случается с нами. Мы — свидетели и участники не события и не факта, а таинственной глубины того, что за всеми событиями и за всеми фактами, той глубины, которая находит наконец в жизни свой последний смысл, свою высшую цель, свою внутреннюю ценность.

> Христианство начинается с благовещения, начинается со слышания нами небесного голоса. И с нашего принятия этой вести. Благовещение — это действительно и в полноте своей праздник Божественной любви и человеческой свободы. Свободы, свободно принимающей любовь. Именно поэтому: «Благовествуй, земля, радость великую, пойте, небеса, Божию славу!» Вот скоро соберемся мы снова и услышим эти слова, услышим: «Архангельский глас вопием Ти, Чистая: радуйся!» И то, что произойдет с нами, — это чудо прикосновения к неземному, к такой чистоте, к такой любви, к такому послушанию, которых мы не знаем в этом мире и в наших грешных отношениях. Всё это будет снова дано нам как некий небесный дар, а получение этого дара, слышание этого голоса и принятие и есть сущность праздника, сущность веры, сущность христианской жизни.

> Сегодня <(17/30  марта)> мы совершаем память одного из самых любимых в народе святых - Алексия, человека Божия, который жил в Сирии, в Эдессе, ориентировочно в VI веке. Житие его является примером, с одной стороны, очень любимого народом рассказа, а, с другой стороны, и страшноватого. Он был сыном в знатной семье, и его уже почти женили, но когда он остался наедине со своей невестой, то он объявил ей о своем намерении странничать и принять жизнь нищую и убогую. И после этого он скрылся, скитался некоторое время, а потом уже изменился от этого образа жизни настолько, что смог вернуться в свой дом под  видом нищего, и даже родители его не узнали. Дальше он как-то подрабатывал, просил милостыню, терпел поношения от своих собственных слуг, которые тоже его не узнавали. Это продолжалось очень много лет, а родители всё это время скорбели о его исчезновении, все пытались узнать, куда он делся, но ничего у них из этого не получалось, конечно же.

> Вот он смотрел, как они скорбят, и продолжал ничего о себе не говорить. И только после его смерти вся эта история выяснилась, и родители узнали о том, что это и был их сын. При этом у них было огромное чувство вины, что они с ним плохо обращались.

> На взгляд современного человека – это просто какой-то ужас, а не рассказ. И таких святых несколько – есть еще Иоанн с Евангелием, и другие аналогичные примеры. Вот такой подвиг брали на себя некоторые святые. В чём состоит этот их путь? Ну ладно, ты нищенствуешь, скитаешься – это и другие делали, это куда ни шло. Но зачем так издеваться над собственными родителями, когда ты им причиняешь очень большую скорбь?

> Но это еще тоже другие делали ради каких-то высоких целей, хотя бы для того, чтобы уйти из дома и скрыться в монашестве, потому что добровольно родители не поймут и не отпустят. Но ты же этим не удовлетворяешься, ты же приходишь к тем же самым родителям, смотришь, как они страдают, а они не могут утешиться от потери любимого сына. И потом, когда они, наконец, после смерти узнают, кто это такой был, то они начинают терзаться всякими комплексами вины. Современному человеку в обычных наших житейских категориях совершенно этого не понять. Что же на это можно ответить?

> Мы привыкли, что святые зачастую обличают разных людей, которые вроде бы христиане, но на самом деле живут вроде бы не христианскими интересами. При этом они могут быть мирянами, а могут быть монахами, когда у них какое-то лицемерие или обрядоверие. Это правильно, этого очень много. Но здесь мы видим даже не только это, и даже не столько это – ведь Алексий, человек Божий, не обличал никакого обрядоверия. Все как жили, так и жили – и слуги, и родители. Никого он не наставлял словом Божиим, в этом смысле от него никакой совершенно пользы не было.

> Но получается здесь другое – он посягает на основы человеческой жизни, на отношения между родителями и детьми как таковыми, которые Церковь всячески одобряет и благословляет на сохранение семейных устоев, на то, чтобы общество само на этих устоях как-то развивалось. А тут получается, что эти устои отрицаются в самом чувствительном месте.

> Дело в том, что христианство не только несовместимо с обрядоверием, лицемерием и так далее, но оно вообще не совместимо с человеческой жизнью. Это надо понять честно и, не скрываясь, это сказать. Собственно говоря, в Евангелии мы это и читаем: "Не мир Я пришел принести вам, но меч", — говорит Христос.

> Конечно, если мы будем читать Евангелие в пересказе Льва Толстого, то там все эти места убраны. А если будем читать Евангелие так, как оно есть, и читать подряд, ничего не пропуская, то там найдем о мече, который разделяет родителей от детей, брата от сестры и так далее. То есть про случай детей и родителей даже непосредственно сказано в Евангелии.

> Христианство требует абсолютно полной, тотальной обращенности человека к Богу. Конечно, когда речь идет о человеческом обществе, пусть оно даже называется христианским, то этого от общества в целом требовать невозможно. Дай Бог, чтобы общество жило хотя бы по нормам Ветхого Завета. И никогда в христианских государствах, в том числе и святые, от общества большего и не требовали, но обычно даже и этого не удавалось осуществить.

> Но само христианство для тех, кто хочет его принять и жить по Новому Завету, оно оборачивается вот именно этим. И некоторые святые брали на себя не только то, что мы все должны на себя брать, то есть самим отрекаться от своей жизни, как это в Евангелии и требуется, потерять свою душу для того, чтобы приобрести Царство Небесное, но и показывать это другим, в том числе, своим близким и родителям.

> Многие выходки юродивых тоже были такими. Со стороны они кажутся просто бессмысленной жестокостью, глумлением. Например, как объяснить, зачем Симеон Юродивый в голом виде заходил в женские бани? Конечно, для того, чтобы его там избили, чтобы погоня за ним была какая-то. Ну, а это зачем? Или еще какие-то более кошмарные сцены, которые юродивые устраивали. Зачем это нужно?

> Это нужно для того, чтобы оскорбить само человеческое достоинство. Если мы христиане, то мы должны понимать, что мы живем не человеческим достоинством, что в нас есть что-то более глубокое, ради чего мы живем. Вот об этом они напоминают. Конечно, по отношению к живым людям, это всё хирургические операции — такие выходки по отношению к людям кажутся сверх-жестокими. Но хирургией должны заниматься не кто попало, а специально обученные люди.

> Мы знаем, что в телесной медицине на хирурга надо очень долго учиться, и даже не всем возможно научиться. И очень много усилий потратить с пользой можно только тогда, когда у тебя есть к этому способности. Нечто подобное и такая духовная хирургия. Она тоже требует не просто больших трудов, но способностей. А что это за способности? Что считается эквивалентом способностей? Это особое Божие призвание.

> У нас у всех есть призвание к спасению души. Но обычно у нас есть призвание спасать свою душу в том или ином образе жизни — это тоже воля Божия. Есть массовые образы жизни, к ним можно отнести даже и монашество, притом, что далеко не всем надо становиться монахами. А вот есть такие призвания, которые совсем для единиц. Вот как раз юродство и такая жизнь, как у Алексия, человека Божия, — еще, кстати, более редкая, чем юродство — это из такой серии.

> И такая "хирургия" нужна. Пусть мы в своей жизни никогда не увидим подобных историй, но мы все, по крайней мере, можем это прочитать. И если мы даже не сумеем объяснить, то ощущение у нас сохранится, что христианство состоит в чём-то совершенно своем — в том, чтобы быть с Богом, и больше ни в чём, — не в том, чтобы быть с какими-то людьми.

> Это, я думаю, доходчиво объясняется примерами такого жития, даже когда мы об этом читаем в книге.

к апостольскому чтению:

 + Николай Бердяев:

    Евангелие есть учение о Христе как Искупителе и Спасителе мира

                              www.messia.ru/rasylka/010/2540.htm#0

 + + + свящ. Сергий Булгаков: Искупление есть вольная жертва Христа

                    www.messia.ru/rasylka/009/2396.htm#0 (+ссылки!)

                                * * *

> Небесный Иерусалим – одноэтажный

> Есть во всём этом какая-то обычная – обычная только для Евангелия – путаница-перепутаница. Первый должен быть последним, чтобы спасти душу, надо ее погубить, унижающий себя возвысится... Часто понять, что имеет в виду Спаситель, просто: достаточно понять, что Он смотрит на мир наоборот тому, как это делаем мы. Мы живем в перевернутом мире, а Он – в нормальном. Мы попираем землю, Он – небо, и именно Он – вверх головой. Чтобы быть первым на небе, надо быть последним на земле – значит, мы просто не там видим прилавок, к которому тянется очередь. Но Господь не просто переворачивает привычную нам иерархию ценностей и меняет в наших ориентирах север на юг, верх на низ. Он борется с фарисейской иерархичностью в Церкви – особенно см. ниже, <Мф.>23,6-12 – но не упраздняет эту иерархию, и не только переворачивает ее, а лишает ее вертикальности. Он кладет ее отдохнуть. Многоэтажный дом можно перевернуть – и последний этаж будет первым. Но в дачном поселке из одноэтажных домиков, как ни крути, всё будет всюду один этаж. Это не означает, что в Церкви всё одинаково! Иерархия есть, но это иерархия не вертикальная, а горизонтальная, это иерархия в равенстве, иерархия, в которой невозможно гордиться – можно лишь жить в мире. В одноэтажном поселке невозможно быть выше кого-то, и очень необходимо быть со всеми в мире. Святой не ближе к Богу потому, что ухватил квартиру на двенадцатом этаже: просто он впустил Бога в свой дом, а мы нет – вот и иерархичность появилась. Но иерархия святости и греха – не вертикальна и потому святой не только не должен, но и не может гордиться.