Подойдя к двум крепким, широким в плечах мужикам, стоявшим с краю, Петр уважительно поздоровался, рассказал, кто он и как попал в село, представил своего спутника.

Те внимательно слушали, кивали головами, в свою очередь назвались. Один из них, Пахом, с выгоревшими на солнце русыми волосами, такой же бородой и усами, был постарше, в углах серых глаз залегли тонкие морщинки, поднимаясь выше, бороздили широкий лоб.

Второй, более молодой, Варфоломей, удивлял чистотой синих глаз под каштановыми крыльями бровей, тонким надменным носом, которому более пристало бы находиться на лице знатного князя.

Однако ладони его, как и у Пахома, говорили о тяжкой каждодневной работе. В трещины на коричневой коже и под коротко стриженые ногти забилась неотмываемая земля. Руки были корокопалы, с широкими плоскими подушечками пальцев, привыкшими крепко охватывать лопату да топор, направлять соху и ладить избу.

На головах обоих были шапки — колпаки с разрезами спереди и сзади, белые длинные рубахи, подпоясанные веревкой, порты из усчины, грубое полотно которых стало тонким от длительной службы.

На ногах у Варфоломея красовались новые лапти из бересты, Пахом был обут в башмаки, сплетенные из лозовых прутьев, ноги крестьян обернуты холощовыми онучами.

Видя, что купец не совсем понимает смысл разворачивающегося перед его глазами действа, и слегка удивляясь такому незнанию, Пахом начал рассказывать, что с окончанием срока «кормления» бывшего московского наместника Яковлевлева, крестьянин Егор, исчерпав все иные способы, чтобы привлечь того к ответу за убийство своих детей, воспользовался последним — вызвал боярина на поединок.

Обычно в этих случаях выставляется наемный боец, однако Егор от такого права отказался, предпочитая самому сразиться с врагом, несмотря на то, что все село готово было скинуться последними грошами на оплату наемника.

Слушая эти обьяснения, Петр вспомнил слова афонского монаха, образованного и умного человека, которого знал уже много лет. Тот рассказывал, как литвин Михалон, обличая разнузданные нравы панов в своей стране, хвалил русский обычай поля, как единственный способ восстановить попранную справедливость.

Приводил в пример монах также и записки барона Герберштейна о Московии, в которых говорилось о продажности сановников, о том, что для бедного невозможно добиться правды.

Рассказывал, как некий судья, получив мзду с обеих сторон, вынес решение в пользу той, что дала больше. Когда же пришлось держать ответ перед государем, до которого дошли слухи о проделке чиновника, отнюдь не запирался, объясняя, что выигравшая спор сторона — человек богатый и и уважаемый, потому следует верить ему, а не другому, бедному и незнатному.

Ответ этот вызвал улыбку на лице царя, приговор отменившего, однако ничем так и не наказавшемго мздоимца.

Между тем Пахом продолжал:

— Место боя определяют окольничий и недельщик, а вон, гляди, правее стоит вязчий, он будет сводить обоих на поединок. Использовать могут любое оружие, кроме пищали и лука, боярин вот с мечом, а Егор наш с бердышем. Ему-то с топором сподручнее будет, а бердыш, он топор и есть, только ручка длинная. Я так думаю, что победа Егорова будет. Ты на того, на Адра... Алра... тьфу, имя какое, не выговорить, одним словом, на тощего глянь. Напялил кольчугу, а самого ветром качает, на тонких ножках своих паучиных еле держится.

Тут вмешался Варфоломей:

— Ты допрежь времени не радуйся. Ножки хоть и паучьи, а вишь как меч в руке держит, словно прирос, да и рука не дрогнет. А Егор разве сражался где? Бердыш, как обычный топор дровосека, ухватить пытается, ручка ему мешает, а ведь в ней вся сила и есть. Длина-то какая — если сражаться умеючи, врага не подпустит, да и издали меч может из руки вышибить. Тот спокоен, а у нашего глаза безумьем застит, ему бы только в бой броситься. Видно, недаром люди говорят, что помешался мужик после смерти детей. Спору нет, кормленщик поганый нам попался, слухи о нем разные ходят, многие на него жалуются. Да и у нас в селе — налетят поплечники, похватают, что на глаза попалось, хоть кормы уже все сдали, и сгинут. Ищи их потом — не найдешь, а найдешь, так тоже пользы нет. Не признаются в разбое, нам же будет хуже. Но все ж это не детей погубить, а Егор-то кричит везде, что сам Яковлев к нему домой ночью приходил, да и унес малых, его с женой зельем опоив. Думаю, увидел сына с дочкой мертвыми, рассудок от горя потерял, вот ему все и привиделось.

Петр удивился:

— Но ежели так, почему не остановите его, не отговорите от боя? Ведь на верную смерть мужик идет, по всему видно, боец из него неважный.

— Да разве не пытались? — ответил Пахом. — И жена его, и мужики — никого не слушает. Говорит, жить не сможет, ежели убивца не прикончит. До сего часа скрывал, на какое время бой назначен, это чтобы не помешал никто. Да ведь и не знали, что он на такое дело твердо решился. Теперь вот Аксинья, жена его, на болота побегла — дед его живет там, колдун не колдун, а силу какую-то нелюдскую имеет. Будущее предсказать, беса изгнать, да мало ли что еще, все может. Но только на родных силы его не хватает, вот и не знал, на что внук идет. Может ежели бы раньше ему сказали, смог бы помочь или отговорить.

Тут вязчий сделал знак, и бойцы начали сходиться. Егор, хоть навыками боевыми и не обладал, силен и ловок был необычайно — после нескольких размахов и к бердышу приспособился, не подпускал к себе врага, пытаясь выбить меч из его рук.

Однако, после нескольких безуспешных попыток, он потерял остатки спокойствия, а вместе с ним и преимущество свое. Егор задыхался, пот лил градом по лицу, багровому и яростному.

Яковлев хладнокровно наносил удары, стремясь отбить бердыш как можно дальше в сторону, и, воспользовавшись этим моментом, пронзить сердце селянина.

Не то, что бы слова Федота изменили отношение юноши к Егору, но мысли теперь потекли в другую сторону. Вспомнилась битва с боярином Воротынским, слезы матери об убитом Алешеньке, красавица Лизанька, принесшая столько горя ему и его близким.

И верно ведь, не отступит теперь отец, да и дядька Григорий не из тех, что бросает на полпути. До слез жалко стало ему Руслана и Кондратку, почему-то они казались ему очень похожими на младшего братишку.

Перед мысленным взором предстала простоволосая Аксинья, которая все пыталась удобно уложить перебитую руку Егора, будто ему не все равно уже было. Дед Кондрат протягивал руки к небу и людям, требуя справедливости. Только ответом ему было молчание и брань людская.

— Дошло, наконец? — сварливо поинтересовался Федот. — Они, то есть хозяин мой и отец твой, могут сгибнуть — так же, как и Егор. Сила у твари этой, видать, великая. Ладно, чем больше узнаем, тем больше поможем. Вставай, неча рассиживаться, тебе бы только спать да по сторонам глазками стрелять.

Замечание было столь несправедливым, что Спиридон реши вообще не обращать внимания. Федотка вдруг упал на землю и приник к ней ухом. Юноша решил ничему не удивляться.

— Давай, вьюнош, лопату. Я на всякий случай всегда вожу ее с собой. Обратно топор беру, кресало. Но это сейчас не тащи. Давай, быстрей поворачивайся.

Спиридон, придерживая раненую руку, достал из колымаги остро заточенную лопату и протянул Федоту.

— Жаль, что ты нежный такой, — недовольно протянул купеческий слуга, — все мне придется делать.

Он покрутился немного на месте, поплевал на руки и стал копать. Спиридон с интересом наблюдал за его действиями.

— Спирька, — через несколько минут позвал Федот, — иди, глянь.

Юноша подошел и увидел довольно глубокую ямку, на дне которой собиралась вода.

— Щас, наберется, отстоится, в фляги наберем, да и дальше в путь поедем.

— Откуда ты знал про воду-то? — стал спрашивать Спиридон, когда заполнив все емкости холодной водой, они отправились в дорогу.

— Ты видел, у них все колодцы пересохли? Просто, видать, подземный источник, что питал их корыто, изменил свое направление. Может, это было колдовство, чтобы Березовое извести, а может, камень какой под землей сдвинулся. Ну откуда я-то могу знать, почуял воду, вот и все.

— Эй, на телеге, — услышал Спиридон чей-то густой бас, — откуда едете-то? Часом, не из Березового? Говорят, Егор Селиванов на поле вызвал знатного боярина, да и погиб? Али выжил?

Спиридон протер глаза, и увидел, что колымага остановилась, а Федот собирается вести разговор с тремя мужиками, которые с любопытством ждали ответа.

— Погиб Егор, — коротко ответил юноша.

— Что ж, говорят, что побеждает правый, — протянул высокий тощий парень, который беспрестанно совал носом и зачем-то хлопал колпаком по коленям. — А я вот что думаю...

— Ты думы-то свои при себе держи, кто много болтает, может потом на веревке повеселиться, — угрюмо прервал его самый старший. — Боярин Ардалион Яковлев победил, вот и весь сказ.

Говоривший был уже немолод. Волосы и борода поседели, опущенные уголки рта придавали лицу выражение скорбное и безрадостное. Он был похож на человека, который давно забыл, что такое счастье. Да и знал ли он нечто подобное в своей тяжкой жизни? Ветхая рубаха зашивалась так часто, что похоже состояла из одних только разноцветных заплатин. Наложены они были неловкой мужской рукой, не привыкшей к рукоделию.

— Вы, люди добрые, издалека идете? — чуть не подпрыгивая от желания угодить, спросил Федотка. — Мы тута ничего не знаем, нездешние мы. Хотите водички испить? Запасли с собой. Я, вот это, Федот, слуга купца Клыкова Григория, несу, так сказать службу ему. А этот юнош — сын известнейшего ремесленника, человека, редкой честности и щедрости. В Москве каждый скажет, если где какая несправедливость творится, по вине людей ли, или иных сил бесовских, тут же зовут его. Он да отец Михаил идут и сразу всю нечисть под корень изводят.

Троица малость опешила, услышав столь много новостей, но испить холодной воды не отказались.

— Ты, Спирька, не стой как пришитый, вишь, старшие подошли, поклонись и попривествуй их, как батюшка учил, — подтолкнул в спину юношу Федот.

От такого обращения со стороны недотепистого купеческого слуги, у Спиридона от возмущения заполыхали кончики ушей.

— Что с него взять, — рассудительно обратился Федот к крестьянам, — молодо-зелено, многого еще не знают. Хотя и стараются. Взять вот хоть его, — широким жестом слуга указал на Спиридона. — Давеча ехали мы по дороге, глядим — колодец впереди. Но что-то странное в нем было. Пока старшие думали, как поступить, оголец этот ринулся вперед, а там то ли упал, то ли от страха что померещилось, но утверждает, будто видел, как из водоема вылез кто-то, и руку ему ранил. Мы-то, взрослые, всего этого не видели. Я вообще смекаю, что из болот в колодец наползли жабы. Одна из них, показалась ему особо страшной, вот с перепугу и спросонью малец и принял ее за нечистого. Страсть как боится, что от жабьей кожи на него бородавки перекинутся.

Услышав этот рассказ крестьяне в лице изменились и принялись переминаться с ноги на ногу. Третий, маленького роста с желтым изможденным лицом, заволновался, принялся махать тонкими ручками и что-то нечленораздельно бормотать.

— Тит, успокойся, чего уж, — старший из крестьян положил ему руку на плечо, призывая к спокойствию. — Может, то и не жаба была, а что пострашнее.

— Чего молчать, дядька Семен, кажись, люди благоразумные, знать должны, — рассудительно сказал тощий. — Тит наш умел колодцы находить. Большого мастерства человек был, — жалостливо посмотрел в сторону товарища произнес высокий. И — видно, чтобы слова его прозвучали убедительнее, — громко выбил нос.

Из длинного бессвязного рассказа худющего Елизара, путники поняли следующее. Как стали колодцы пересыхать в деревнях, Тит стал ходить окрест в поисках места, где можно найти подземный источник. Несколько деревень скинулись, чтобы оплатить его услуги. Надо же человеку семью содержать, поиски-то ведь дело долгое.

Однажды под вечер прибежал Тит на базарную площадь, стал народ созывать, руками машет, за собой зовет. Трое мужиков, из тех, что посильнее, схватили топоры и за ним. Выскочили за околицу, и глазам своим не поверили.

Кто-то за несколько часов колодец соорудил, слышно, как в нем вода плещется. Двое ринулись посмотреть, что за чудеса такие происходят. Головы наклонили, узнать, много ли там воды. Вдруг две огромные руки высунулись из-за каменной кладки, схватили любопытных мужиков, да и утащили, будто были они два слабых зайца. Послышалось довольное урчание, визг, крик — и все исчезло.

Только Тит с товарищем хотели в деревню бежать, чтобы всем о нечистой силе рассказать, как налетели откуда ни возьмись поплечники кормленщика Ардалиона, схватили обоих и к боярину на расправу потащили.

Через две недели Тит вернулся, гугукает что-то, никто понять ничего не может. Только потом догадались, что злодеи ему язык отрезали, чтоб лишнего не болтал. Другой селянин, с ним был, сгинул без следа.

Думал боярин, что никто ничего не узнает, да не по его разумению все вышло. Свидетель был, который в кустах прятался, вот он все видел.